Закон имени Ермолова
Ермолов быстро понял одну вещь.
Индивидуальное уголовное преследование в обществе, где конкретного человека могут спрятать родственники, друзья, соседи и половина аула, работает через жопу.
Поймать конкретного абрека трудно. У него родственники. У родственников ещё родственники. Аул прекрасно знает, где он находится, но внезапно весь аул коллективно ослеп, оглох и потерял память.
— Где Али?
— Какой Али?
— Вот этот.
— Не знаем такого.
А Али сидит за стенкой, жрёт баранину и слушает разговор.
Предшественники Ермолова пытались с этим как-то договариваться. Ермолов посмотрел на происходящее и решил:
Ладно. Хотите коллективную ответственность? Получите коллективную ответственность.
Абрека укрывает аул? Отвечает аул.
Кто-то напал на русских? Берём аманатов.
Не выдаёте виновных? Значит, будем считать, что вы с ними заодно.
Вы считаете родовую солидарность священной? Прекрасно. Мы тоже теперь считаем.
Только с другой стороны.
И тут чеченцы внезапно обнаружили охуенную особенность коллективной ответственности:
ОНА ГОРАЗДО ПРИЯТНЕЕ, КОГДА ПРИМЕНЯЕШЬ ЕЁ ТОЛЬКО ТЫ
Когда за убийство твоего родственника отвечают родственники убийцы — это древний обычай предков.
Когда за убийство русского солдата приходит Ермолов и объясняет, что отвечать будет аул, — это бесчеловечный имперский террор.
Это другое
Это другое
Но тут возникла ещё одна маленькая проблема.
Ермолов решил играть в местную игру, только у него имелись регулярная армия, инженерный корпус и артиллерия.
И вот тут баланс несколько пошёл по пизде.
Совершенно искреннее недоумение
Совершенно искреннее недоумение
У вас кровная месть? А у нас двенадцатифунтовая пушка
Представьте себе обычную горскую кровную месть.
У тебя убили брата. Ты собираешь родственников. Вы идёте мстить. Потом родственники убитого мстят вам. Через двадцать лет никто уже толком не помнит, кто первый кого зарезал, зато все прекрасно знают, кого положено зарезать следующим.
Нормальный социальный институт. Работает поколениями.
И тут появляется непонятное государство и говорит:
— Как интересно. А мы тоже умеем коллективно отвечать за причинённый ущерб.
Только государство — это очень большая семья. У неё бюджет. Казаки. Пехота. Сапёры. И пушки.
Особенно, блядь, пушки.
Горцы пушки очень любили. Своего нормального производства нет, вещь дорогая, престижная, полезная, трофей вообще охуенный.
Ермолов это прекрасно понимал.
По рассказам русских авторов, однажды возле строящейся Грозной он устроил горцам натуральную мышеловку. Заранее пристрелял артиллерию по конкретному месту, а потом велел казакам будто бы бросить пару пушек.
Чеченцы увидели: ПУШКИ!
Побежали захватывать. Собрались возле трофея.
После чего русская артиллерия очень доходчиво объяснила присутствующим, зачем предварительно пристреливают местность.
С точки зрения Ермолова: прекрасная военная хитрость.
С точки зрения уцелевшего горца: ебать вы крысы.
И самое замечательное — если бы чеченцы провернули ровно такой же трюк с русским отрядом, в местных песнях его бы потом сто лет рассказывали как пример невероятной воинской мудрости.
Впрочем, русские делали ровно то же самое. Когда наши перехитрили противника — военная смекалка. Когда противник перехитрил наших — вероломные дикари.
Не Кавказ придумал двойные стандарты.
Особенно у Ермолова
Особенно у Ермолова
Великая цивилизационная миссия
Российская версия событий вообще звучала красиво.
Мы строим дороги. Создаём безопасность. Прекращаем работорговлю. Перекрываем набеги. Развиваем торговлю. Строим укрепления. Приносим государственный закон туда, где прежде царили родовые отношения и кровная месть.
И ведь самое смешное, что всё это в значительной степени правда.
Только для местного жителя картина выглядела немного иначе.
Вчера лес был ваш — сегодня его рубят русские солдаты.
Вчера через эту дорогу ходили ваши люди — сегодня там пост.
Вчера ты перегонял скот через реку — сегодня там укрепление.
Вчера соседний аул самостоятельно решал, с кем дружить и кого резать — сегодня приезжает офицер и сообщает, что этот вопрос теперь решает император.
— Но зато вы получаете безопасность!
— От кого?
— От разбойников.
— От наших?
— В том числе.
— А если мы не хотим вашей безопасности?
— Тогда мы обеспечим её насильно.
Охуенная услуга. Особенно радует возможность отказаться.
Чеченские жители благодарят Российскую Империю, но не от всей души
Чеченские жители благодарят Российскую Империю, но не от всей души
Переселяйтесь на равнину, там заебись
Российская администрация действительно предлагала части горцев переселяться на более удобные равнинные земли.
Логика совершенно нормальная. На равнине легче выращивать хлеб, пасти скот, строить дороги, торговать. Жить вообще проще.
И совершенно случайно — намного проще контролировать население.
В лесу десять вооружённых мужиков растворяются через пять минут. На равнине они прекрасно видны. Поэтому русский чиновник говорил:
— Мы хотим улучшить вашу жизнь.
Чеченец отвечал:
— Вы хотите, чтобы нас было проще держать за яйца.
Русский чиновник:
— Одно другому, собственно, не мешает.
Собственно, а почему нет?
Собственно, а почему нет?
Почему сопротивление только росло?
Вот здесь начинается самое неприятное место для безусловных поклонников Ермолова.
Потому что логика Ермолова была понятной. Более того, в той обстановке она выглядела вполне рационально.
Если противник воспринимает уступку как слабость — перестань уступать.
Если за преступника отвечает община — заставь отвечать общину.
Если лес позволяет нападать и безнаказанно уходить — выруби лес.
Если аул используется как база вооружённых людей — уничтожь аул.
Если местные понимают силу — покажи силу.
Всё стройно.
Вот только человеческая психология поднасрала.
Если ты сжёг дом человеку, который вчера абреков не особенно любил, то сегодня он почему-то начинает относиться к ним несколько теплее.
Если в ходе коллективного наказания погиб его родственник, рассказывать ему после этого о преимуществах российского правопорядка становится заметно сложнее.
Ермолов хотел лишить сопротивление социальной базы.
Но репрессии одновременно создавали новых людей, у которых появлялась уже совершенно личная причина ненавидеть имперскую власть.
Получалось примерно так:
— Почему эти дикари никак не успокоятся?
— Алексей Петрович, мы вчера сожгли три их аула.
— И?
— Ничего.
— Странные люди, право слово.
В краткосрочной перспективе террор действительно работает охуенно.
Все всё поняли. Все боятся. Набегов становится меньше.
А потом ребёнок, который видел, как сожгли его дом и убили родственника, вырастает.
И почему-то не записывается в клуб любителей Российской империи.
Невероятно.
Кто бы мог предположить.
Отрицание причинно-следственной связи
Отрицание причинно-следственной связи
Но ведь чеченцы сами были жестокими!
Разумеется.
И вот здесь очень важно не впасть в противоположную хуйню и не нарисовать Кавказ XIX века как мирную деревню хоббитов, куда внезапно приехали злые имперские орки.
Нет.
Там была кровная месть. Были набеги. Были убийства. Были похищения. Было рабство. Была работорговля. Были междоусобные войны. Был принцип: если тебя ударили и ты не ответил — значит, ты слабый, а раз слабый, тебя ударят ещё раз.
И поэтому Ермолов как раз оказался человеком, которого чеченцы прекрасно понимали.
Вот только понимание не означает любви.
Представьте мужика, который всю жизнь живёт по правилу:
за удар отвечай ударом.
И вдруг приходит человек в десять раз сильнее и говорит:
— Отличный принцип. Мне нравится.
После чего ебёт тебя твоим же принципом об стену.
Ты ведь не скажешь:
— Алексей Петрович, убедили. Осознал преимущество сильной централизованной государственности.
Ты скажешь:
— Сука. Когда-нибудь я тебя зарежу.
Что, собственно, и произошло в политическом масштабе.
Макиавелли не даст соврать
Макиавелли не даст соврать
Ермолов ошибся не потому, что был слишком злым
Вот это важно.
Очень удобная современная версия звучит так:
«Если бы русские просто были добрее, всё было бы хорошо».
Нет.
Хуй там.
Мягкость сама по себе проблему не решала.
Договоры нарушались. Набеги продолжались. Солдат и казаков убивали. Местные общества не имели единого политического центра, который мог бы гарантировать выполнение условий всеми. Часть старшин договаривалась, другие отказывались, третьи соглашались сегодня и посылали русских нахуй завтра, четвёртые вообще считали, что конкретный старшина за них ни хрена не решает.
Это была действительно адовая управленческая проблема.
Ермолов не был идиотом и не был каким-то маньяком, который приехал на Кавказ исключительно потому, что давно никого не сжигал.
Он получил реальную проблему и предложил вполне понятное решение:
сделать нарушение правил настолько дорогим, чтобы местные сами начали обеспечивать порядок.
И некоторое время это работало.
Вот только в долгосрочной перспективе полез другой эффект: цена сопротивления выросла, но одновременно выросла и ненависть к власти, которая эту цену взимала.
Ермолов хотел разрушить старую систему коллективной солидарности.
А частично помог превратить её в коллективную солидарность против России.
Неловко получилось.
Ну, с каждым бывает.
Ну, с каждым бывает.
Так за что чеченцы не любят Ермолова?
Теперь попробуем объяснить это без примитивной сказки «разбойники просто не любят полицейского».
1. «Он называл нас разбойниками»
Ну да.
Потому что многие действительно занимались разбоями.
Только человек крайне редко считает себя разбойником.
Он считает:
это моя кровная месть;
это наш скот, который когда-то угнали у нас;
это добыча у врага;
это наказание чужому обществу;
это война.
Российская администрация переводила всё это с языка местных социальных норм на язык государства:
разбой, убийство, похищение.
С точки зрения государства — совершенно логично.
С точки зрения местного — «вы охуели, это вообще другое».
2. «Он отнимал нашу свободу»
Тоже, внезапно, правда.
Можно сколько угодно смеяться над «вольными горцами», напоминая про рабство и кровную месть.
Рабство действительно существовало. Работорговля существовала. Свобода там была весьма своеобразной и распределялась неравномерно.
Но из того, что твоё общество само далеко от либерального идеала, почему-то не следует, что ты обязан радостно принять внешнее государственное управление.
Крепостной русский крестьянин тоже не обязан был восторгаться французской оккупацией только потому, что у Наполеона юридическая система прогрессивнее барщины.
3. «Он применял коллективную ответственность»
А вот тут начинается настоящий цирк столкновения моралей.
Чеченец:
— Нельзя наказывать невиновного родственника за поступок другого человека!
Ермолов:
— А кровная месть?
— Это другое.
— Почему?
— Потому что иди нахуй.
Действительно, что тут объяснять?
Действительно, что тут объяснять?
Справедливости ради, Ермолов примерно так же отвечал бы на вопрос, почему государственная коллективная ответственность моральнее горской.
Потому что государственная.
Потому что наша.
Потому что у нас пушки.
Аргумент, кстати, для XIX века вполне убедительный.
4. «Он разрушал аулы»
Да.
Потому что они могли служить базой вооружённых групп.
Военная логика понятна.
Плохо только одно: население почему-то воспринимает сожжение собственного дома несколько более эмоционально, чем штабной офицер — уничтожение «базы противника».
5. «Он был жесток»
Да.
И чеченское общество тоже было жестоким.
Но люди вообще редко рассуждают:
— Наши убивали их, поэтому совершенно справедливо, что теперь они убивают нас.
Обычно схема проще:
— Наши их убивали по делу.
— А они нас убивают потому, что пидорасы.
Добро пожаловать в человеческую историю.
Добро пожаловать в человеческую историю.
А потом пришёл мюридизм
И здесь начинается самое смешное.
Ермолов и вообще российская администрация мучились с раздробленным миром семей, обществ, тейпов, местных авторитетов и старшин, которые никак невозможно было привести к единой вертикали.
Русские десятилетиями спрашивали:
— Где у вас главный?
— Нет главного.
— Кто отвечает за всех?
— Никто.
— С кем заключать договор?
— Со мной.
— А соседнее село?
— А я ебу, чего они хотят?
Российская империя, возможно сама того не понимая, мечтала увидеть на Кавказе хоть какую-нибудь структуру, которая могла бы дисциплинировать горцев и заставить разные общества действовать совместно.
И через некоторое время такая структура появилась.
Религиозная. Военная. Идеологическая. Дисциплинированная. Способная собирать большие силы. Способная заставлять разные общества действовать вместе.
Российская администрация посмотрела на результат:
— БЛЯДЬ.
— НЕ ТАКУЮ.
Начинался мюридизм.
А потом появится Шамиль.
И вот тогда империя окончательно поймёт, насколько же, оказывается, ЗАЕБИСЬ было воевать с Кавказом, когда каждый аул воевал сам за себя.
Небольшая историческая справка:
Ермолов управлял Кавказом в 1816–1827 годах и действительно сумел резко увеличить цену набегов и сопротивления: строились крепости и дороги, вырубались лесные коридоры, проводились карательные экспедиции, применялись заложничество и коллективная ответственность.
В краткосрочной перспективе такая политика давала результат — российский контроль расширялся, а отдельные общества принуждались к покорности. Но у неё оказался неприятный побочный эффект: давление на целые аулы и семьи постепенно помогало объединять ранее раздробленные чеченские общества против общего противника - ермоловская политика оказалась напрямую связана с ростом консолидации и крупным восстанием 1825 года.
После отставки Ермолова проблема никуда не исчезла: накопившиеся обиды, война и религиозно-политическая мобилизация стали частью среды, в которой в конце 1820-х–1830-х возникло гораздо более организованное движение мюридизма и затем Северо-Кавказский имамат.
Желание Ермолова террором и неотвратимостью наказания окончательно сломать систему локального сопротивления в исторической перспективе вышло во многом наоборот: раздробленных противников постепенно сменило гораздо более организованное и структурированное движение, с которым Россия воевала ещё десятилетиями.
Шамиль капитулировал только в 1859 году, а Кавказская война в целом завершилась в 1864-м.
Дисклеймер: пост целиком и полностью создан ИИ.
